Революция и демократия

Одна из самых обсуждаемых тем в мировых медиа – события в Египте. Мы публикуем на эту тему статью двух востоковедов: ведущего научного сотрудника Института востоковедения РАН Леонида Гринина и главного научного сотрудника Института востоковедения РАН, профессора Факультета глобальных процессов МГУ, зав. Кафедрой современного Востока РГГУ, зав. Лабораторией мониторинга рисков дестабилизации НИУ ВШЭ, ведущего научного сотрудника Института Африки РАН Андрея Коротаева и постскриптум к статье о самых последних событиях, написанный последним.
Январь 2011 года, авторы текста у входа в Александрийскую библиотеку. На двери вывешенный местными «хунвэйбинами» плакат с требованиями ухода в отставку директора библиотеки – всемирно известного ученого, обвинявшегося местными революционерами в «связях с режимом Мубарака».
Египет ликует, ликуют революционеры, на чьих знаменах написано: «За демократию!». Ликуют потому, что путем военного переворота свергнут законно, всенародно и демократически избранный президент. Что это? Абсурд, парадокс, особенность Египта? Нет, это достаточно обычное вполне закономерное развитие революционных событий. Вот почему один из главных вопросов этого текста: «Революция и демократия – всегда ли они неразрывны?
«Все революции кончаются реакциями. Это неотвратимо, это закон», – писал знаменитый российский философ Николай Бердяев [1], выстрадавший эту глубокую идею собственным политическим опытом. Разумеется, Бердяев был ограничен тем историческим опытом, который имелся на начало ХХ века. Прошлое и нынешнее столетие продемонстрировали, что устойчивость демократических завоеваний революции в огромной степени зависит от того, на какой фазе модернизационного перехода находится общество, от его социокультурных традиций, внешнего окружения и ряда других обстоятельств. Поэтому в странах, социокультурный и экономический уровень в которых высок и которые уже прошли длительный период очарований и разочарований в демократии, циклы демократий и авторитаризма, в конце концов, достаточно систематически происходят революции (либо революционной глубины реформы), после которых устанавливается вполне стабильный демократический режим.
В качестве примера можно вспомнить «Революцию гвоздик» 1974 года в Португалии или «бархатную революцию» 1989 года в Чехословакии. При этом такого рода успешные революции – «славные», «бархатные», как правило, не кровавые – проходят довольно быстро [2]. История такого рода политических переворотов начинается со Славной революции 1688 года в Англии, но особенно ими богаты последние десятилетия человеческой истории. Если же общество недостаточно модернизировалось (в т.ч. и в демографическом плане [3]), в нем много неграмотных/малообразованных, велик процент негородского населения, сильно влияние традиционалистов и т.д., то «закон Бердяева» о смене революции реакцией имеет высокие шансы реализоваться. Через какое-то время идея демократии может вновь внести свой вклад в генерирование нового революционного взрыва. При этом в истории бывали случаи, когда демократия и авторитаризм сменяли друг друга неоднократно.
Между прочим, Бердяев, продолжая свою мысль, писал: «И чем неистовее и яростнее бывали революции, тем сильнее были реакции. В чередованиях революций и реакций есть какой-то магический круг» [4]. Очень характерным был пример Китая, который после первой в его истории демократической Синьхайской революции 1911 года, в скором времени попал под диктатуру Юань Шикая; неоднократно демократические институты пытались восстановить, но в итоге Китай погрузился в пучину анархии и гражданской войны на долгие десятилетия.
При этом очень важно иметь в виду то обстоятельство, что модернизация стран (по крайней мере, сколько-нибудь крупных) всегда идет неравномерно. В результате, в модернизирующихся странах формируется достаточно модернизированный «центр» и слабо модернизированная склонная к консерватизму периферия/глубинка, где и обитает большинство населения/«народ». В рамках такого контекста оказывается, что революционеры, которые радеют за народ, систематически разочаровываются в нем, в его консерватизме, в том, что он на каком-то этапе начинает голосовать не так, как хотелось бы либералам/радикалам, что он скорее предпочитает порядок и стабильность, привычные и понятные порядки и формы непонятным политическим и идеологическим лозунгам, что он предпочитает нечто материальное как бы «нематериальным» свободам.
Важно также учитывать, что устойчивость демократии зависит главным образом не от того, насколько демократична конституция, а от того, насколько политические институты и акторы притерлись друг к другу и готовы соблюдать правила игры. Выдающийся французский социолог Раймон Арон справедливо указывал в своем глубоком исследовании Демократия и тоталитаризм, что «устойчивость и эффективность обеспечиваются не конституционными правилами как таковыми, а гармонией этих правил и партийной системы, природой партий, их программами, политическими концепциями» [5]. Естественно, что на все это требуется весьма значительное время. Сходные мысли, связанные с высокими требованиями к обществу, его лидерам и бюрократии, высказывал и такой крупный мыслитель, как Йозеф Шумпетер. Он в частности считал, что для того, чтобы демократическая система успешно работала, «человеческий материал политики – люди, которые составляют партийный аппарат, избираются в парламент, возвышаются до министерских постов – должен быть достаточно высокого качества»; необходимо, чтобы бюрократия была высокого качества, обладала сильно развитым чувством долга и чувством чести мундира (в эти понятия, естественно, не вписывается коррумпированность или непотизм). Также требуется «демократический самоконтроль» [6].
Таким образом, народ (или его большинство) может неосознанно в итоге предать идеалы революции и саму демократию. С другой стороны, бывают ситуации, когда трезвая практичность населения оказывается мудрее высших идеалов и устремлений образованного радикально-революционного большинства. Тогда народ чутьем выбирает такого лидера, который (при всех его недостатках, пороках, эгоизме) в целом ведет страну по среднему, наиболее верному пути (отходя в важных отношениях от прежнего дореволюционного курса, но и не стремясь во что бы то ни стало выполнить лозунги революции). Пример Наполеона III в этом отношении достаточно характерен.
Но при этом (как мы видим сейчас в некоторых странах Ближнего Востока) бывают ситуации, когда отказаться от демократических принципов вполне может и революционное меньшинство, рвавшееся к власти как раз под лозунгами установления демократии. А консервативное большинство может оказаться более приверженным принципам демократии. И ничего удивительного здесь нет. Как мы уже отмечали выше, в процессе модернизации быстрее модернизируется центр, в результате чего «либеральное/революционное» меньшинство в «столицах» оказывается окруженным консервативным, а то и «контрреволюционным» большинством «глубинки». В этих условиях рост приверженности к демократии у консервативного («реакционного») большинства вполне естественен. Раз они представляют собой большинство, то при честном проведении выборов именно оно имеет самые большие шансы прийти к власти совершенно демократическим путем. А вот среди революционного («прогрессивного») меньшинства приверженность демократическим идеалам может очень даже и поколебаться – ведь для него честные выборы будут скорее всего значить именно поражение.
Даже при определенной фальсификации выборов в тех обществах, где демократия оказывается урезанной за счет манипуляций «партии власти», очень большая часть общества, а нередко и большинство его настроено лояльно к власти (даже если в чем-то и недовольно) и соответственно консервативно. При честных выборах правители могут победить, но, конечно, не с тем преимуществом, как при сфальсифицированных выборах (80–90–99%). Иными словами, теоретически иной раз они могли бы обойтись и без фальсификаций, но тут уже начинает работать в собственном режиме система «контролируемой демократии», которая вынуждает руководителей на местах показывать свою лояльность и при которой не очень убедительное большинство на выборах воспринимается уже как вотум недоверия диктатору.
Возвращаясь к вопросу о соотношении революции и демократии, стоит вспомнить: гениальный политик В. И. Ленин подчеркивал, что «коренной вопрос всякой революции есть вопрос о власти в государстве» [7]. На ранних фазах модернизации революционеры, которые слишком преданы своим первоначальным лозунгам, практически неизбежно проигрывают, потому что эти лозунги, при всей своей заманчивости, при том, что воодушевляют массы, несбыточны при наличных условиях. Поэтому логика революции либо заставляет стоящих у власти революционеров не считаться с демократией, либо даже «душить» ее, как это было, например, когда большевики разогнали Учредительное собрание и далее продолжилась эскалация насилия, либо на место тех, кто слишком предан революционным идеалам, приходят тем или иным путем (чаще недемократическим, но иногда и демократическим) другие, менее приверженные идеалам демократии, но более – радикализму, углублению социальных насильственных изменений, усилению власти и себя у власти [8]. История Великой французской революции 1789–1794 гг. и далее вплоть до Наполеона является классическим примером.
Питирим Сорокин, исследовавший историю и типологию многочисленных революций в древнем мире (а в полисах Греции и Римской республике напряженная социально-политическая борьба групп граждан между собой за власть и права была едва ли не более постоянным явлением, чем спокойные периоды), указывал, что голод и/или война обычно стоят у истоков революции [9]. Ленин также считал обострение нужды народных масс сверх обычного одним из главных признаков революционной ситуации. Более современные исследования, однако, установили несколько иное применительно к системам, находящимся на достаточно продвинутых фазах модернизации – революции обычно предшествует довольно длительный период роста уровня жизни населения. Но этот рост связан с таким же, а обычно и более высоким ростом социального расслоения и неравенства. Это обостряет социальные отношения в обществе, вызывает к жизни идею, что достигнутый уровень жизни у части населения должен стать достоянием большинства. Одновременно с этим в связи с модернизацией общества появляется более или менее многочисленный слой интеллигенции (и студентов как ее ударного отряда), которая претендует на более высокий (соответственно своему образовательному уровню) уровень жизни, но, естественно, почти всегда число выгодных мест ограничено и поделено. Особенно же важно то, что возникает ситуация завышенных ожиданий, когда рост уровня жизни отстает от ожиданий значительной части населения, а рост неравенства вкупе с различными вопиющими нарушениями принятой в обществе справедливости со стороны власть имущих создает горючий материал для недовольства. При этом особо взрывоопасная ситуация создается, когда после периода уверенного роста вдруг случается какая-то заминка (в которой власти соответствующей страны зачастую реально и не виноваты; кому удалось пройти модернизационный переход совсем уж без заминок? Практически никому). В этом случае ожидания масс населения (да, впрочем, и элиты) продолжают по инерции идти вверх, а реальный уровень удовлетворения этих ожиданий снижается (это – так называемая «кривая Дэйвиса» [10]). В результате разрыв между ожиданиями и их удовлетворением достигает критического уровня – и происходит социальный взрыв.
Применительно к Египту это относится даже не столько к Мубараку, сколько как раз к Мурси – именно после первой революции ожидания жителей египетских столиц стремительно полетели вверх, а уровень их удовлетворения не менее стремительно стал обваливаться, что и породило «разность потенциалов», которая во многом и обусловила падение первого демократически избранного президента Египта. Но та же «разность потенциалов» может оказаться смертельно опасной и для новых египетских режимов.
Каким образом сказанное связано с демократией? Прежде всего, демократия может стать ключевой идеей оппозиции, тем волшебным ключом, с помощью которого, по ее мнению, можно решить социальные проблемы (естественно, предполагая, что демократия – такая система, при которой к власти обязательно придут правильные лидеры, то есть оппозиционеры). А поскольку у власти находится жесткий режим (принципиально недемократический или узурпировавший демократию), который, естественно, противится быстрому введению демократии, то его свержение становится самоцелью. Он олицетворяет все зло в обществе (которое с его падением соответственно исчезнет). За режимом не признается ничего положительного, ценного, прогрессивного (все хорошее, что было им сделано, считается совершенным само собой или даже изгаженным режимом, без которого это хорошее стало бы еще намного лучшим).
Тут к месту порассуждать о соотношении революционного меньшинства и большинства, в разных ситуациях. Революционное меньшинство сильно своей активностью, напористостью, умением организоваться для совместных акций и т.п. Поэтому оно наиболее видно на политической сцене революции, оно впереди, оно на первых порах как бы представляет все общество. Кроме того, радикалы/либералы искренне убеждены, что они и есть общество, что их лозунги обязательны для общества [11]. И если революции верхушечны, не вводят всеобщую демократию (так часто было в XIX веке, например в Латинской Америке или в Испании), то основная часть населения может оказаться фактически вне политики. Революцию делает достаточно массовое, но все-таки меньшинство. Отсюда, кстати, возникала одна из важных причин неустойчивости революционных правительств, поскольку массы в целом достаточно равнодушно воспринимали и их свержение. Но если немедленно вводится (как сегодня) всеобщее и честное голосование (т.е. без фальсификаций, поскольку формально всеобщее избирательное право сегодня есть почти везде), то соотношение между революционным меньшинством и призванным высказаться большинством (которое тем самым становится по факту демократическим, но без убежденности в ценности демократии) может существенно измениться. Пример Египта это хорошо показал. На фоне митингов и экзальтации кажется, что весь народ реально ждет радикальных перемен в духе западной демократической и либеральной идеологии, на самом деле оказывается, что основная или очень большая масса народа держится за иные ценности. Но при этом, из-за того что демократическая система правления в определенной ситуации может оказаться фактически выгодной консервативному («реакционному») большинству, это система становится все более популярной среди него, и наоборот всё более непопулярной – среди рвавшегося к власти под демократическими лозунгами революционного («прогрессивного») меньшинства.
В итоге такого поворота, когда демократические выборы, ради которых, как будто, революция и делалась, дают победу консервативным силам, наступает чаc истины. Что важнее для революционеров: идеалы демократии (ради которых надо уходить в оппозицию и упорно работать несколько лет, чтобы прийти к власти на следующих выборах) или революция, то есть постоянное ниспровержение и эскалация изменений в обществе? Вопрос решается по-разному разными политическими силами, в разных странах и в разной ситуации. Бывают политические силы, которые оказываются неспособными переоценить ситуацию и отойти от своих догм. Так, меньшевики в период гражданской войны были неспособными ни примкнуть к белым, ни к большевикам, пока как политическая сила не сошли на нет. Но очень часто именно революционность (ради уже не совсем понятных принципов революции, но при этом чтобы так или иначе быть у руля) становится важнейшей. В последние десятилетия любая неудача радикалов, сваливших правительство (или заставивших его провести свободные выборы), но не сумевших победить на выборах (когда ненавистное правительство дает им реально такую возможность), объясняется фальсификацией выборов. Пример цветных революций на постсоветском пространстве, в Сербии и других местах хорошо это подтверждает. Тогда революционеры стремятся к силовому решению вопроса. Логика такова, что главное не уважение к демократии, а свержение противника во что бы то ни стало [12]. Логика это вполне понятна и объяснима. Однако это момент, когда путь революции и демократии расходится.
Словом, в обществе, где демократические ценности еще не устоялись, получается примерно по принципу: «мы за демократию, если наш кандидат выиграет на выборах. А если нет, то такая демократия нам не нужна» [13]. Умение проигрывать, признавая ценность правил демократической игры, независимо от того, кто придет к власти, умение ждать новых выборов и упорно работать ради победы на них – это и есть, по сути, показатель готовности общества к демократии.
Поскольку во многих случаях революции происходят в обществах, в той или иной степени не готовых к демократии, то на незавершающих фазах модернизации пути демократии и революции, едва ли не как правило, должны раньше или позже разойтись, если они совпадают, то на относительно ранних стадиях модернизации это скорее исключение, чем правило. Да, – повторим – мы не забываем про «бархатные революции» в Чехословакии и других странах Восточной Европы, Славную революцию в Англии, «Революцию гвоздик» в Португалии и т.п. И очень бы хотелось, чтобы все революции развивались по такому сценарию. Однако на не самых продвинутых стадиях модернизации это почти невозможно, потому что «барахатные» революции – это уже венец долгого социального и политического пути.
Демократические институты в чистом виде не годятся для революции. Радикальные революционные преобразования довольно часто осуществляются через учредительные или конституционные собрания, парламенты и прочее. Но это хорошо для начала, для наиболее назревших или консенсусных изменений. Революция – это ломка, часто радикальная, крутая и жестокая ломка. И это всегда быстрая ломка. Обычные парламентские процедуры, с длительным обсуждением, затягиванием, уважением меньшинства, не устраивают. Поэтому через собрание, парламент, совет, меджлис могут быть проведены законы или декреты, направленные на радикальные преобразования, но во главе всегда должен стоять орган диктатуры (партия, ЦК, исполком, лидер и т.п.), которые опираются главным образом на революционный источник власти, а потому неподконтрольны парламенту. Именно там решаются основные вопросы, которые потом выносятся на утверждение. При этом демократические или псевдодемократические утверждения судьбоносных и закладывающих основы документов или решений очень часто используются для закрепления власти в руках победившей стороны. Именно так действовал Мурси с конституцией. Теперь в Египте, вероятно, введут новую конституцию. Едва ли не первое, что сделал временный президент Египта Адли Мансур было издание указа о принятии новой Конституционной декларации. Документ предполагает созыв Конституционной ассамблеи для подготовки нового Основного закона страны и затем проведения референдума.
Неудивительно, что и диктаторы любят референдумы, которые закрепляют их власть. Демократические институты на деле оказываются подсобными.
Демократически избранная власть (или даже переходное к ней продемократическое правительство) либо свергается либо оказывается так или иначе, полностью или частично отделено от демократии (то есть трансформируется в псевдодемократический орган, вроде Долгого парламента в Англии). Повторим, мы говорим об обществах, находящихся на незавершающих фазах модернизации, на ее завершающих фазах социальные системы оказывались способными достаточно систематически делать послереволюционный режим устойчиво либеральным.
Не забудем, что коренной вопрос революции – всегда вопрос о власти, поэтому демократия приемлема только до той степени, до какой она поддерживает власть наиболее сильной группы, партии, социального слоя и т.п.
Как по причинам того, что полномасштабная и всевластная демократия не подходит для революционных преобразований, так и потому, что в обществе отсутствуют необходимые институты и умение жить по законам демократии, а равно потому, что революция – это всегда борьба между крупными противоборствующими силами, причем любыми, а не только законными способами, и эту борьбу втянуты очень крупные массы людей, как в ходе революции, так и в послереволюционном режиме полная демократия редуцируется и трансформируется в самой разной степени и самыми разными способами в зависимости от особенностей общества, исхода политической борьбы и других обстоятельств. Вновь повторим, в обществах, уже прошедших модернизацию, почти готовых к демократии, такая редукция может быть незначительной (вроде запрета выдвигаться на выборах бывшим коммунистам и т.п.).
Тут стоит иметь в виду, что исторически всеобщая демократия, которая сегодня взята за образец устанавливалась далеко не сразу, а только постепенно, чаще всего как цензовая демократия. Даже в США, глубиной демократии которых так восхищался Алексис де Токвиль (1830 год), демократия была далеко не полной. Право голоса были лишены индейцы, афроамериканцы, женщины и значительная часть мужчин (получивших право голоса не сразу, а в ходе правления президента Джексона). Плюс выборы президента были ступенчатыми (и тогда эта ступенчатость была весьма реальной). А в Англии, колыбели демократии, в 1830 году имело право голоса лишь несколько процентов взрослого населения. Во Франции в 1789 году часть Генеральных штатов, провозгласивших себя сначала Национальным собранием, а потом и Учредительным Собранием, приняло много знаменитых документов. Но не надо забывать, что правила выборов в Генеральные штаты были весьма далеки от сегодняшнего представления о демократии. Стоит отметить, что участие женщин в выборах в странах, подобных Египту (где достаточно велик процент неграмотных – и как раз среди женщин), усиливает возможности консервативных политических сил– что, впрочем, может оказывать и стабилизирующий эффект.
Подобно тому, как эмбрион проходит эволюционные стадии развития своего вида, так и недемократические общества, которые стремятся к демократии, проходят стадии эволюции демократии, связанные с ее ограничениями. Но во многих случаях (хотя и не во всех) демократия ограничивается, поскольку по указанным выше причинам в полном масштабе действовать она не может.
В ходе революции ограничения бывают связанными с попытками закрепить политические преимущества, а также революционным или контрреволюционным насилием (оба случая мы наблюдаем в Египте), действием какого-то мощного идеологического или иного центра (Иран), органа диктатуры, введения имущественных или политических цензов, уничтожением или арестами лидеров оппозиционных сил (как сейчас это произошло в Египте) ограничения свободы слова или объединений, созданием неконституционных репрессивных органов и т.д.
В послереволюционном режиме также действуют ограничения демократии либо полная ее имитация. В современном мире наиболее распространенной формой ограничения всеобщей демократии (без которой лишь правительства немногих обществ чувствуют себя легитимно) являются нередко в совокупности фальсификация выборов в разной форме, ограничения политических противников (Белоруссия, один из последних примеров Украина, где оппозиционный политический лидер посажен в тюрьму), конституционно-правовые ухищрения (Россия демонстрирует тут замечательные примеры). Могут быть и особые случаи: наличие неконституционной или конституционной, но недемократической силы, которая имеет огромный авторитет (Иран). Существуют и иные формы. Наиболее распространённым остается военный переворот либо попытки осуществить очередной революционный переворот (Грузия, Киргизия дает тут много примеров).
Еще один важный момент, который объясняет, почему порой демократия не устанавливается в послереволюционном обществе или быстро деградирует в нем «Демократия – наихудшая форма правления, за исключением всех остальных», – сказал Уинстон Черчилль. Для обществ, только вступающих на этот путь, особенно важна первая часть фразы. У демократии (как у свободного рынка, частной собственности) много пороков. Но зрелые демократические общества, помимо всего прочего, нашли те или иные способы их минимизации. Зато в молодых демократиях эти пороки приобретают гротескные формы. И приобретение иммунитета от таких «детских болезней» демократии – дело долгое и болезненное.
В завершение отметим – переход к демократии от авторитарного режима, условно говоря, может осуществляться тремя главными путями: революционным (снизу и быстро), путем военного или государственного переворота и реформационным (сверху и постепенно). В прежние эпохи реформационный путь был почти невозможен, поэтому путь к демократии прокладывался через революции и контрреволюции. Хотя уже в XIX веке можно говорить о некоторых относительно успешных примерах реформаторского пути становления демократии (или хотя бы движения в сторону демократии). Так в Японии был введен парламент (1889). О. Бисмарк в Германии ввел всеобщее избирательное право для мужчин (1867 г.), хотя сама избирательная система в Пруссии была заложена революцией 1848 года. В Латинской Америке были случаи перехода от военной диктатуры к демократии, но последняя не могла прочно утвердиться почти ни в одной стране этого региона. Зато в ХХ веке, особенно в последние его десятилетия мы видим много примеров сознательного демонтажа авторитарной и тоталитарной власти самой военной или иной диктатурой (в Испании, Чили и других странах Латинской Америки, Южной Корее, Тайване, Индонезии, в СССР, наконец). Некоторые заметные шаги к демократизации сделаны и арабскими монархическими государствами – парадоксальным, на первый взгляд, образом накануне Арабской весны большинство арабских монархий оказалось заметно более демократичным, чем большинство арабских республик [14].
И такой (нереволюционный) путь перехода к демократии при прочих равных условиях может оказаться более прямым и надежным.
Один из авторов текста на Тахрире в декабре 2012 года. Плакат красными арабскими буквами слева уже призывает Мурси «уйти».

Postscriptum Андрея Коротаева: Блестящее поражение Братьев-Мусульман

В современном Египте сложилась парадоксальная ситуация – здесь стало политически крайне невыгодно одерживать победы, но зато крайне выгодно «проигрывать сражения». Именно победа Братьев-Мусульман/Ихванов в ноябре – декабре прошлого года (когда им удалось протащить не вполне конституционную «Конституционную декларацию», а также ими же написанную конституцию и вроде бы добиться полноты власти в стране) привела к консолидации антиихванистского «либерального» лагеря, стремительному росту его популярности и столь же стремительному падению популярности Братьев-Мусульман (причины этого были описаны нами ранее на «Полит.ру» в «Новых записках с Тахрира»).
Вплоть до конца июня – начала июля Братья-Мусульмане быстро теряли свою популярность [15]. Пока им «на помощь» не пришли секуляристы вместе с военными. После переворота 3 июля Братья-Мусульмане и их противники поменялись местами. Теперь уже «набирать очки» начали Ихваны.
Парадоксальным [16] образом послепереворотная политическая риторика Братьев-Мусульман звучала несравненно более современно, чем архаическая политическая риторика их оппонентов. Секуляристы (да и поддержавшие их военные) совершенно архаичным образом отождествляли народ с толпой на Тахрире [17], Братья же апеллировали к формальным легитимным демократическим процедурам.
В июле 2013 года Египет вошёл в зону бифуркации, когда небольшая вариация параметров, включая действия или даже высказывания отдельных людей, может привести к движению системы по радикально различным траекториям. Одна из возникших возможностей, которая теперь рискует не реализоваться, - это возможность очень значительной демократизации исламистов, резкого роста популярности демократических идей среди них, когда руководители Братьев-Мусульман начинают делать такие заявления, как “у нас есть своя собственная вера в демократию и мы готовы умереть за неё”.
После июльского переворота стали популярны заявления о том, что переворот этот знаменовал собой закат политического ислама. На самом деле всё обстоит с точностью до наоборот. На Ближнем Востоке переворот этот скорее дал политическому исламу второе дыхание. И при этом не только умеренному политическому исламу, но и радикальному. И от событий ближайших дней в очень высокой степени зависит, какой именно из двух этих версий политического ислама последние события дадут больший импульс. Хотелось бы всё-таки, чтобы умеренному.
Площадь перед мечетью Рибиат ал-Адавиййа, 14 августа 2013 года, источник – Арабская Википедия
А как же египтяне? На чьей стороне большинство из них? На стороне военных и секуляристов-«либералов»? Или всё-таки на стороне «Братьев-Мусульман»? Действительно ли, «можно с уверенностью утверждать», что «большинство египтян не желает, чтобы Братья-Мусульмане пришли к власти» [18]? Ведь проводимые среди египтян опросы вроде говорят именно об этом?
На мой взгляд, честнее всего было бы признать, что мы просто не знаем ответа на вопрос, на чьей стороне находится сейчас большинство египтян. Дело в том, что египетские социологические опросы отличаются особо высокой степенью ненадёжности. Ранее нам уже доводилось обращать внимание на то, что согласно ВСЕМ 14 опросам общественного мнения, проведённым самыми разными египетскими социологическими службами накануне первого тура президентских выборов 2012 года, получалось, что Мурси никакой популярностью среди египтян не пользуется, и даже во второй тур пройти не может. Реальные настроения египтян, выявленные реальными президентскими выборами, оказались, как известно, совершенно иными. Теперь выясняется, что в некоторой степени эти опросы отражали настроения «столиц», а вот по Египту в целом они давали абсолютно недостоверную картину. И если недавние опросы утверждают, что абсолютное большинство египтян выступает против ихванских протестов, это позволяет достаточно уверенно предположить, что против Братьев-Мусульман в настоящее время достаточно определенно настроено большинство обитателей «столиц» [19]; а вот о настроениях египтян в целом, о том, за кого бы они проголосовали, если бы выборы были объявлены завтра, эти опросы нам, конечно, ничего внятного сказать не могут.
Это, кстати, огромная беда каирских «либералов», которые просто не представляют (и лишены возможности представить себе) реальные настроения египетского народа (за пределами «столиц») и совершают из-за этого систематические ошибки.
В период после революции 2011 года выявился лишь один действительно надежный способ узнать о действительных настроениях реального большинства египтян – выборы. Отметим, что на всех выборах пока победу одерживали Братья-Мусульмане (видимо, поэтому демократические процедуры стали пользоваться среди них такой популярностью, что некоторые из них, как мы помним, начали говорить о своей готовности «пойти на смерть за демократию»). По косвенным признакам всё-таки можно предполагать, что к концу июня этого года популярность Братьев-Мусульман обвалилась до такого уровня, что, если бы выборы были проведены в конце июня – начале июля, Ихваны их бы практически наверняка проиграли. А вот какие бы результаты были бы у выборов сейчас, после всех произошедших с начала переворота событий, мы уже сказать просто не можем.
В целом, явной ошибкой новых властей было назначение даты новых выборов на начало 2014 года. Вот, если бы выборы были проведены сразу после переворота, то шансы у новых властей провести своих ставленников были бы совсем не плохими. К началу же следующего года популярность и новых властей (из-за объективно сложного экономического положения страны, выход из которого невозможен без принятия непопулярных решений) рискует обвалиться до такого низкого уровня, что к власти снова вполне демократическим путём могут прийти Братья-Мусульмане (хотя неплохие шансы могут быть и у тех, кто вовремя от новых властей отмежевался – типа Мухаммада эль-Барадеи или Ахмада Махера из молодежного Движения 6 апреля).
Всё-таки трудно до конца понять логику новых властей, выступивших с жёстким ультиматумом к Братьям-Мусульманам с требованием прекратить их сидячие забастовки. Неужели они рассчитывали, что Братья-Мусульмане возьмут и просто так разойдутся? Неужели они не понимали, что силовой разгон этих забастовок приведет к сотням жертв (хотя об этом предупреждали все внешние наблюдатели)? Неужели они рассчитывают подавить репрессиями Братьев-Мусульман? После того, как это не удалось Насеру? После того, как это не удалось Мубараку? Как сказал еще до событий 14 августа один из руководителей Братьев-Мусульман Гехад ал-Хаддад о своей организации, «это организация, выстроенная за 86 лет существования под гнётом репрессивных режимов. Она привыкла существовать в таких условиях, эта наша зона комфорта. Они просто толкают нас туда обратно…».
Да, новые власти закрыли исламисткие СМИ, и с экранов египетских ТВ-каналов идёт теперь сплошной поток антиихванской пропаганды. Но и к этому египтяне привыкли. Ведь так было и при Мубараке. И неслучайно, что египетские кварталы покрыты густой щетиной спутниковых антенн. Ведь египетскому ТВ египтяне уже давно привыкли не верить. А «Аль-Джазиру» ещё никто не отменил…
События 14 августа выглядят тем более бессмысленными, что накануне этих событий переговорщиками из Европейского союза был выработан компромиссный план, на который было получено одобрение и от Братьев-Мусульман.
Объяснить это внешне алогичное поведение новых египетских властей по всей видимости невозможно, не учитывая логику «внутрипартийной» борьбы. Да, секуляристско-милитаристскому блоку события 14 августа нанесли колоссальный вред. Но позиции радикалов внутри этого блока (которые, очевидно, и выступили инициаторами этих событий) данные события безусловно усилили. Усилили они, конечно же, и позиции радикалов внутри исламистского блока (но здесь радикалы обоих лагерей выступают мощными объективными союзниками друг друга).
Мне лично трудно представить себе какой-либо сценарий развития событий в Египте в ближайшем будущем, при котором Братья-Мусульмане рано или поздно вновь не окажутся у власти. Но чем раньше они ее вновь получат, тем раньше они ее вновь и потеряют.
Парадоксальным образом в текущей ситуации наибольший вред Братьям-Мусульманам нанесла бы их немедленная полная победа – с немедленным возвращением Мурси всей полноты президентской власти, так как в этом случае движение рисковало бы достаточно быстро полностью утратить всю свою популярность и уже реально сойти с политической арены (по крайней мере, на достаточно продолжительное время).

Примечания

  1. Бердяев Н. А. Философия неравенства. М.: ИМА-ПРЕСС, 1990. С. 29.
  2. В известной мере даже революция 1870–1871 годов во Франции подходит под этот стандарт, если не считать эпизода с Парижской Коммуной.
  3. Структурно-демографические факторы, систематически генерирующие социальные взрывы в процессе модернизации, подробно рассматривались в наших предыдущих публикациях на «Полит.ру» (Египетская революция 2011 г.: структурно-демографический анализ; Таксим: взгляд с Тахрира), поэтому здесь мы на них подробно останавливаться не будем.
  4. Бердяев Н. А. Философия неравенства. М.: ИМА-ПРЕСС, 1990. С. 29.
  5. Арон Р. Демократия и тоталитаризм. М.: Текст, 1993. С. 125.
  6. Шумпетер Й. Капитализм, социализм и демократия. М.: Экономика, 1995. С. 378–385.
  7. Ленин В. И. Полное собрание сочинений. Т. 31. С. 145.
  8. В результате революционные идеалы сменяются стремлением правителей к чисто материальным благам, отчего коррупция и нарушения всякого представления о законности взлетают до небес, эти властители какое-то время паразитируют на еще не угасшем революционном энтузиазме, пока их время не придет.
  9. Сорокин П. А.О так называемых факторах социальной эволюции. Человек. Цивилизация. Общество / П. А. Сорокин. М.: Политиздат, 1992.С. 521–531; он же. Социология революции. Человек. Цивилизация. Общество / П. А. Сорокин. М.: Политиздат, 1992. С.266–294;он же. Голод и идеология общества. Общедоступный учебник социологии. Статьиразныхлет / П. А.Сорокин. М.: Наука, 1994.С. 367–395.
  10. Davies J. C. Toward a Theory of Revolution. Studies in Social Movements. A Social Psychological Perspective / Ed. by B. McLaughlin. NewYork: FreePress, 1969. P. 85–108; см. также: Гринин Л. Е, Коротаев А. В. Циклы, кризисы, ловушки современной Мир-Системы. Исследование кондратьевских, жюгляровских и вековых циклов, глобальных кризисов, мальтузианских и постмальтузианских ловушек. М.: Издательство ЛКИ, 2012.
  11. Тут уже действует логика: кто против - враг революции, кто не с нами, тот против нас.
  12. Революция, как и любая политика, редко делается в белых перчатках – так или иначе провокации, дезинформация, обман, закулисные соглашения имеют место. Нередко провокации предполагают разжигание враждебности к правительству или оппонентам с помощью прямых или косвенных убийств (в виде стрельбы из толпы или чего-то подобного – в отношении революций 1848 года и других хорошо описано у С. А. Нефедова [Факторный анализ исторического процесса. М:Территория будущего, 2008] – или – что уж далеко ходить? – совсем недавних событий в Бразилии), что вызывает эскалацию насилия, создание боевых дружин и т.п. Все это ведет к тому, что действия в виде насилия и других не очень почетных средств становится нормой. Соответственно и нарушение демократии уже не воспринимается в условиях стремления к победе над противником как нечто ужасное.
  13. Выборы в Карачаево-Черкессии и Южной Осетии, когда противная сторона не признавала победу другой стороны, так что сразу же возникал политический кризис, является весьма показательным примером.
  14. См., например: Труевцев К. М. Год 2011 – новая демократическая волна? М.: Изд. дом. ВШЭ, 2011.
  15. См., например: James Zogby, Elizabeth Zogby, Sarah Hope Zogby, Jon Zogby, Chad Bohnert, Joe Mazloom. After Tahrir: Egyptians Assess Their Government, Their Institutions, and Their Future. Washington, DC: Zogby Research Services, June 2013.
  16. Конечно же, парадоксальным лишь на первый взгляд. В свете сказанного в основном тексте ничего действительно парадоксального здесь нет.
  17. Речь шла также о неких загадочных 22 миллионах подписей под требованием об отставке Мурси, однако никакого независимого подсчета этих подписей не производилось, реальное число этих подписей неизвестно (речь могла идти и о нескольких десятках тысяч), и легитимность этих подписей, конечно, немногим больше, чем легитимизация переворота рассуждениями о семи миллионах египтян, якобы вышедших на Тахрир с требованиями ухода правительства Братьев-Мусульман. Отметим, что откуда-то возникло непонятное доверие к декларируемым египтянами астрономическим цифрам (начиная с революции 2011 г.), хотя ясно, что 7 миллионов человек на Тахрире разместиться в принципе не может (тем более, что заметная часть площади уже много лет занята каким-то непонятным непроходимым для человека долгостроем), как не может в принципе уместиться на площади перед Каирским университетом миллион человек, которые якобы выходили туда поддержать Братьев-Мусульман.
  18. При этом сам автор закавыченных слов в этом, конечно, совершенно уверен, ведь он живет в Каире и правильно передаёт настроения каирцев (только сегодня получил письмо от своего каирского знакомого с совершенно аналогичными настроениями), совершая при этом обычную ошибку каирцев, отождествляющих настроения каирцев с настроениями всех египтян.
  19. Впрочем – кто бы сомневался, если еще в декабре большинство каирцев проголосовало против продавливавшейся Братьями-Мусульманами конституции.

Источник: polit.ru 

Нищие и революционеры

jukovskyИнтервью экономиста Владислава Жуковского порталу «Бизнес Онлайн» о том, почему 2015 год стал годом «деградации, разложения и распада», а нынешний будет еще хуже.

 «НАША ЭКОНОМИКА ПРОВАЛИВАЕТСЯ НА ВСЕ НОВОЕ ДНО»

— 2015 год подходит к концу. Каким он стал, по вашему мнению, для российской экономики? Какие события стали ключевыми?
— Все, что происходило с 2011 - 2012 годов, закономерно развивалось в 2015-м. Экономика начала затухать и впадать в кризисное состояние еще три-четыре года назад. Уже тогда на фоне стабильно высоких цен на нефть стали затухать продажи товаров длительного пользования, падали темпы роста экономики, инвестиций, промышленного производства. Собственно, системный кризис, проявлявшийся в 2011 - 2012 годах, в открытую фазу перешел в 2013 - 2014-х, а 2015-й стал очередным годом деградации, разложения и распада.
«Титаник» тонет, уверенно идет на дно. Рулевые в рубке вместо того, чтобы латать дыры, откачивать воду и пытаться хоть как-то перекрыть перегородки и задраить люки, делают все наоборот, только ухудшают ситуацию в реальном секторе, в малом бизнесе, с доходами населения. Поэтому 2015 год — это год окончательного дефолта ресурсно-сырьевой модели роста без развития, окончательный провал в бездну низкопередельной экономики трубы. Наша экономика есть некая ресурсно-сырьевая, феодально-олигархическая, офшорно-компрадорская форма капитализма в примитивной его форме первичного накопления капитала. Мы даже до сих пор в западное понимание капитализма не вошли, находимся в подвешенном состоянии между рабовладельческим, первобытнообщинным и феодальным строем. Наша экономика проваливается на все новое дно.
— Как вы знаете, министр экономического развития Алексей Улюкаев утверждает, что дно кризиса уже пройдено. Или дно еще где-то ниже?
— Я не вижу смысла комментировать слова Улюкаева, Силуанова, Набиуллиной, Шувалова, Медведева, кого угодно. Кто-то за слова, сказанные министром или замминистра, понес ответственность? Кто-нибудь из этих людей компенсировал триллионные убытки для российской экономики, колоссальные убытки для карманов простых россиян, домохозяйств, для бизнеса? Эти люди меняют свои точки зрения по 15 раз на день. Они 1,5 - 2 года назад говорили, что нефть не будет дешевле 100 долларов, потом — ниже 80, потом — 70, потом — 50 и 40, а теперь уже и 30 долларов. Люди в зависимости от своего умонастроения, от того, с какой ноги встали, от того, как ярко светит солнце на небе, меняют свои прогнозы, официальные оценки, точки зрения и рекомендации. Как можно всерьез комментировать заявления тех людей, чьи прогнозы ни разу не сбылись за последние 4 - 5 - 10 лет?
С 2008 года прогнозы ни по инфляции, ни по росту экономики, ни по оттоку капитала, ни по обменному курсу рубля вообще не сбываются. Вспомните, в марте-апреле 2014 года, когда я и другие мои коллеги Степан Демура, Михаил Делягин, Сергей Глазьев говорили, что эпоха дорогой нефти закончилась, она будет дешеветь, у рубля колоссальный потенциал падения, нам эти люди объясняли, что дешевле 35 - 36 рублей за доллар рубль падать не может, что покупать валюту по 36 - 37 рублей ни в коем случае нельзя, что дно позади, экономика ни в какой депрессии не находится. Это все равно что комментировать то, о чем бабушка сказала на лавочке.
Товарищ Песков отметил, что кризис не сказался на уровне жизни россиян, что нет драматичного падения уровня жизни, что в России на самом деле все хорошо. Говорят, что кризис то не начинался, то начался, но не по нашей вине, то закончился, то его не может быть. Точка зрения постоянно меняется. Когда говорят, что кризис не сказался на уровне жизни россиян, что дно пройдено, то я даже не исключаю, что у господ Песковых, Улюкаевых и Силуановых кризис даже не начинался. Думаю, они даже не заметили двукратного обвала рубля. В рублевcко-куршавельском округе доходы не упали, мы можем за них порадоваться. Хорошо, что кому-то на Руси живется хорошо. Некрасов полтора столетия назад пытался ответить на этот вопрос. Наши чиновники дали на него ответ. Живется хорошо офшорной аристократии, лоббистам крупного сырьевого капитала.

«СЕГОДНЯШНИЙ КРИЗИС ГОРАЗДО ОПАСНЕЕ»

— В чем особенность нынешнего кризиса?
— Это кризис-матрешка, он многоволновый, пересекаются сразу несколько кризисов. С одной стороны, это циклический кризис, связанный с тем, что исчерпан потенциал оживления после кризиса 2008 - 2009 годов. Плюс это кризис всей структуры российской экономики, ориентированной на проедание нефтедолларов, советского наследия. Плюс это системный кризис, то есть кризис общественно-экономический, кризис всей неконкурентоспособной вертикали власти, всего общественного устройства России.
Текущий год точно показал, что это катарсис при полном политическом анабиозе. Сегодняшний кризис самый опасный, самый глубокий, самый затяжной и самый непредсказуемый по политическим, экономическим и социальным последствиям за последние лет 25 точно. Я даже думаю, что со времен начала прошлого века, времен Гражданской войны. Надо понимать, еще в 1991 году были производственные мощности, конкурентоспособные производства, были меньшего масштаба воровство и коррупция, меньше офшоризация и олигархизация собственности. Даже в 1998 году еще не вся экономика была добита, когда были старые, не ориентированные на импортные комплектующие и расходные материалы производственно-технологические цепочки создания добавленной стоимости, когда еще были конкурентоспособные внутренние производства, когда еще был меньший уровень внешнего и внутреннего долга, причем как государственного, так и частного. Сегодняшний кризис гораздо опаснее. Это дефолт всей экономики трубы. В-третьих, это кризис общественно-экономической формации, в которой мы живем.
— Можно ли чем-то вылечить этого больного?
— Неважно, понизим мы процентную ставку или повысим, снизим ли мы где-то локально какие-то налоги или повысим, вернем или не вернем накопительные пенсии, заморозим тарифы монополий или нет, введем или не введем «Платон», обвалим или укрепим рубль, проблема комплексная, системная. Здесь уже прогнило все: и экономика, и финансовая система, и валютный рынок, и вертикаль власти, и сама система принятия управленческих решений, и система госуправления страной в целом. Уже налицо колоссальная монополизация экономики, колоссальная концентрация капитала в руках узкой группы лиц, когда 1 процент населения контролирует 80 процентов собственности в стране. Комплексно решать проблему сейчас никто не хочет и не может, никто не хочет поставить правильный диагноз. Надо реформировать абсолютно все, всю общественно-экономическую формацию, как говорили классики. Колоссальный разрыв между производительными силами и производственными отношениями. Производительные силы уже требуют колоссальных перемен, они двигаются вперед, видно, что производственные отношения остаются на уровне даже не XX, а XVIII - XIX веков. Надо менять всю систему в целом.
— А кто должен все это менять?
— Проблема же не в том, что мы не можем предложить какие-то решения, составить план действий. Нет, мы все это делали и в рамках РАН, и с московским экономическим форумом, и со Столыпинским клубом, и с «Деловой Россией». Эти программы есть: и более мягкие, и более жесткие. Но опять-таки все решают, как говорили классики, классовые интересы. Надо понимать, что для тех людей, которые сидят на трубе, на нефтедолларах, нет кризиса, нет проблемы населения, малого бизнеса, занятых, обрабатывающей промышленности, транспортников, дальнобойщиков, врачей, учителей и кого угодно. Их это не касается. Это как проблема крепостной челяди для бояр. Да, конечно, мрут, да, кушать нечего, да, загибаются и деградируют. А кому какая разница? Жили и живем. Это просто никому не надо.
Два ключевых вопроса системного кризиса — власти и собственности. Собственность у нас олигархическая, офшоризованная, низкопередельная, социально несправедливая и дилетантски управляемая. Посмотрите на ситуацию в нефтегазовом комплексе, металлургии, госбанках: все сидят с протянутой рукой, ждут подачек от государства в виде очередных триллионов рублей. Они не хотят создавать себе конкурентов, не хотят развития малого бизнеса, усиления трудового большинства, не хотят реальной конкуренции, потому что это угроза их власти и капиталу. Власть, которая спонсируется, поддерживается и финансируется именно этим олигархическим капиталом, тем более ничего менять не хочет. Зачем же создавать конкурентов для себя и своих детей, рисковать своими рабочими местами, своими портфелями, кабинетами?
— Низы не могут, а верхи не хотят.
— Низы же не только не могут, им еще и очень хорошо промыли мозги. Низы зомбированы, находятся в состоянии летаргического сна, не понимая, что их пустили под нож. Как говорят, дойную корову редко бьют, периодически кормят и практически никогда не убивают. При этом у нас складывается такая ситуация, когда размер пирога сжимается, крупным финансово-олигархическим группам этого пирога не хватает, а аппетиты остались прежними. Они начали уже залезать в соседнюю кормушку, отбирать кусок у населения, у учителей и врачей, малого бизнеса, дальнобойщиков, у кого угодно. Лишают людей куска хлеба. Самое страшное, что людей на падающем, сжимающемся рынке, на девальвации лишают возможности заработать себе на хлеб.
Почему в России такими темпами растет оппозиционное экономическое движение? Потому что многие бизнесмены прекрасно понимают, что эта экономическая политика, эти экономические власти обрекают страну и их самих на люмпенизацию, деградацию и скатывание из среднего класса дальше вниз по лестнице. Самое страшное, что российские чиновники вполне осознанно отбирают не только рыбу, но и забирают удилища, режут сети, делают все возможное, чтобы люди не могли себя прокормить и сидели с протянутой рукой, как нахлебники, прося и вымаливая крохи из муниципальных, региональных, федерального бюджетов, при этом были верноподданными, лояльными и не имели никаких амбиций. Поэтому мы и видим жесткие выступления того же Дмитрия Потапенко, Павла Грудинина, Константина Бабкина и разного рода бизнесменов. Поэтому экономическая оппозиция растет, усиливается. Это именно оппозиция здравого смысла, ухода от лицемерия, когда нам говорят, что строим либеральную экономику рыночного толка, а на самом деле строим химеру, взяв худшее из позднего Советского Союза и худшее из бандитского капитализма Запада.
Нам говорят строить бизнес, развивать экономику, создавать рабочие места, любить родину, возвращать деньги в страну, но при этом делают запретительно-дорогой кредит, закрывают внутренний рынок долгового капитала, повышают цену на ГСМ на 10 - 15 процентов, вводят налоговый маневр, который делает бензин, керосин, солярку запретительно-дорогими, плюсом повышают тарифы РЖД, «Газпрома», «Россетей». Издержки растут, а к вам еще приходят санэпидемстанция, налоговики, фискалы, трудовые инспекции и по плану выставляют счет на миллионы рублей с требованием заплатить в мошну государства. В общем, платим за все, что можно платить. Власти говорят одно, а делают противоположно другое.
Раньше люди закрывали на это глаза, потому что нефть росла по экспоненте от 120 до 140 долларов за баррель. Даже при абсолютно неэффективной структуре экономики и вертикали власти, в принципе, денег на всех хватало, как-то можно было жить, выживать. Людям-то по большому счету все равно, сколько ворует отдельно взятый чиновник в верхах, сколько зарабатывают околовластные олигархические кланы. Вопрос же в том, есть ли у вас будущее в этой стране, есть ли у вас какие-то перспективы. Когда чиновники этого лишают, все проблемы и начинаются.

 «МЫ БУДЕМ ПАДАТЬ БЛИЖАЙШИЕ ТРИ-ПЯТЬ ЛЕТ»

— Какова в таком случае роль президента? Нужна его политическая воля, чтобы изменить курс? Ведь и Глазьев пишет свои программы, и Столыпинский клуб написал свою «Экономику роста». У всех есть программы. В чем проблема? Почему их не реализуют?
— Беда в том, что у нас народ интересует не ситуация в экономике, не ситуация с уровнем жизни, перспективами детей, а они все время смотрят программы Первого канала. Пропаганда получше, чем у Геббельса, о том, что во всем виноваты Запад, Обама, Эрдоган, турки, украинцы, кто угодно. Люди не хотят задуматься и понять, что все наши проблемы исключительно от нашей неконкурентоспособной, непрозрачной, архаичной, косной политической системы, именно из-за того, что у нас нет внутренней политической конкуренции, борьбы идеологий, планов, программ, идей, борьбы альтернатив развития страны. Тот же Глазьев с середины 90-х годов пишет программы выхода из кризиса, причем можно спорить с отдельными параметрами, но в целом это правильные и нужные вещи. Академия наук, разные бизнес-сообщества с начала нулевых пишут программы по индустриализации, деофшоризации, демонополизации, по развитию конкурентных несырьевых производств.
Даже я еще в 2011 году говорил, что мы входим в состояние скрытого системного кризиса, даже тогда было понятно, что нашей экономике низких переделов были бессильны помогать даже растущие цены на нефть. В 2011 году нефть подорожала на 40 процентов — с 77 до 108 долларов за баррель, а темпы роста экономики не ускорились, а упали с 4,5 до 4,3 процента, а потом падали до 3,4 процента и дальше все ниже. Проблема же не в том, чтобы написать или что-то выдумать. Проблема в том, чтобы предложить что-то здравое, адекватное, которое поддержат научное и бизнес-сообщество, а также население. Проблема в том, что это никому не надо. Кто это будет делать? Кто будет всем этим заниматься? И каков его здесь интерес?
Все программы по преодолению колониальной зависимости от нефтедоллара и зависимости от Запада, низких переделов и сырья — это на самом деле программы по изменению баланса сил в политике и экономике, по изменению бенефициаров проводимой экономической политики, по созданию нового класса собственности, нового обширного среднего класса, не зависимого от сырьевых кланов, от ельцинской «семибанкирщины», от новых олигархов тучных нулевых годов либо системных либералов. Проблема ровно в том, что любая программа по оздоровлению государства, по выходу из кризиса подразумевает создание новых точек роста, новых элит, новой политической силы, которая сейчас никому не нужна и воспринимается как некая угроза. Вот тогда бы население увидело, что Россия может быть не только бензоколонкой Запада и сырьевой колонией Китая, но и самодостаточной индустриальной площадкой, динамично-развивающейся страной высоких переделов.
— Когда же население сможет это увидеть, раз ничего не меняется? Как долго ситуация будет ухудшаться?
— Надо понимать, что каждый последующий год будет хуже предыдущего. Сегодня мы живем лучше, чем будем жить завтра, а завтра лучше, чем послезавтра. В ближайшие 4 - 5 лет страна буде жить все хуже, катиться вниз по наклонной. Это может быть 5, 7 или 10 лет. Это зависит опять же от того, какой будет сырьевой цикл, цикл ставок в Америке, цикл спекулятивного капитала в мире. Сейчас факторы делят на внешние и на внутренние. Чисто внутренних факторов по нормализации обстановки, по выходу из кризиса, по остановке кредитно-денежного сжатия я не вижу никаких. Вся надежда российских чиновников исключительно на внешние факторы, на оживление американской и китайской экономик, на цены на нефть, на снижение процентных ставок в Америке или в Японии, Китае. Вся надежда на заграницу. При этом надо понимать, что мы можем падать очень долго и очень больно. Мы будем падать, с моей точки зрения, ближайшие три-пять лет, при этом, как я говорил, кризис гораздо масштабнее и опаснее, потому что у нас сегодня просто критический уровень зависимости от импорта, причем не столько напрямую, сколько косвенно, не столько из-за медикаментов, польско-белорусских яблок и турецко-китайских помидоров, а прежде всего от импортных комплектующих, станков, технологий, семенного фонда, вакцин. Эта зависимость достигает 80 процентов. С Эрдоганом поругались — заводы под Питером по производству холодильников и стиральных машин остановились.
Мы зависим от импорта, зарубежного капитала гораздо сильнее и по инвестициям, и по кредитам, и по займам. Когда в прошлом году Запад перерубил выход на рынки капитала, автоматически у нас начались спад инвестиций, сжатие кредитования реального сектора экономики, усугубился спад в промышленности, пропали оборотный капитал, долгосрочные инвестиционные ресурсы.
В 2014 году была уже абсолютно атрофированная, невменяемая и неконкурентоспособная финансовая система. У нас в структуре инвестиций в экономику фондовый рынок давал всего 1 процент от всех инвестиций в основной капитал, кредиты и займы давали не больше 15 - 17 процентов, а сейчас меньше 10 процентов уходит. 75 процентов составляли собственные средства предприятий, плюс 20 процентов — деньги бюджета. У нас экономика не имеет вообще никакого потенциала для финансирования расширенного воспроизводства. У нас воспроизводство капитала сужающееся, то есть нет ни оборотного капитала, ни капитала для долгосрочных инвестиций в основные фонды, машины, станки, оборудование, в дороги, транспорт, логистику. Поэтому прибыли компаний падают, в бюджете денег нет, кредит дорогой, за рубежом перекрыли все потоки капитала. Так что наша экономика будет дальше деградировать, зависеть от сырья.

 «РУБЛЬ БУДЕТ ПАДАТЬ НА 100 - 115 РУБЛЕЙ ЗА ДОЛЛАР»

— А как же заявленный курс на импортозамещение? Все и всюду говорят, что справимся своими силами.
— Обещать — не значит жениться. На заборах тоже пишут. Я понимаю, что чиновники должны излучать благостный оптимизм, должны сиять ослепительной улыбкой и говорить, что все будет хорошо, чем, собственно, и занимаются наши министры и центробанкиры. Но от того, что мы говорим «халва», слаще во рту не становится, а хлеба, молока, яиц, мяса тоже в холодильнике не прибавляется.
— Вы рисуете такие апокалиптические сценарии. А можно ли ожидать, что население вновь окунется в ужасные 90-е?
— Почему этот кризис страшнее? Потому что зависимости от зарубежных технологий, от импорта критичны. Зависимость от внешних рынков стала гораздо выше, при этом более завышенный уровень потребления в российской экономике. С 2000 по 2015 год у нас импорт вырос в физическом выражении в 6 - 6,5 раз, при этом внутреннее промышленное производство увеличилось всего лишь на 90 процентов, экономика — тоже на 90 процентов, а экспорт и потребление — в 3 раза. Мы стали гораздо больше потреблять, но производим по-прежнему мало, проводим политику обмена нефти на медикаменты, продовольствие, машины и вообще красивый образ жизни. Поэтому при дешевой нефти начинается выправление дисбалансов.
— Значит, рубль будет падать еще ниже?
— Рубль легко падает и будет падать еще на 85 - 100 - 115 рублей за доллар при нефти ниже 25 долларов за баррель.
— Нефть и по 25 будет?
— Я говорю так, как вижу. Еще в 2013 - 2014 годах я говорил о том, что нефть легко двигается на 35 долларов за бочку, а дальше легко можем увидеть и 25, и 22, и 21 доллар. Другое дело, что будет стабилизация в диапазоне 25 - 30 долларов за баррель. С моей точки зрения, надо понимать, что рубль будет падать даже при нефти в 35 - 40 долларов за баррель. Даже при стабилизации цен на нефть рубль все равно ежегодно будет на 10 - 15 процентов двигаться вниз.
Главная черта кризиса — тотальный погром среднего класса. Население пущено под нож. Сначала с овец стригли шерсть, потом стали снимать кожу, потом стали отрезать куски мяса, скоро доберутся до жил, а потом кости пустят на костную муку. Принципиально важно то, что кризис будет носить затяжной характер, ждем падения уровня жизни подавляющего большинства страны. 80 процентов россиян через 1,5 - 2 года окажутся в состоянии хронической бедноты. В 2013 году, по оценкам Института социологии РАН, бедных в России было 65 процентов, к 2014-му их было 70 процентов, в 2015 году, по моим оценкам, таких около 75 процентов. В ближайшие 2 - 3 года дойдем до бедности в районе 82 - 85 процентов. Надо понимать, что идет беспрецедентный со времен гайдаровско-чубайсовской шоковой терапии и либерализации цен погром среднего класса. Если в 2012 - 2013 годах средний класс России достигал своего пика в 22 процента, то потом упал до 17 процентов в 2014-м после двукратного обвала рубля, в 2015-м и вовсе сократился до 13 процентов населения страны. Думаю, в 2017 - 2018 годах средний класс страны будет не более 6 - 7 процентов россиян. Вы сами понимаете, как радикально изменится структура потребительской корзины, как вообще изменится качество спроса в нашей экономике, как изменится характер торговли, услуг и прочего.
Я напомню, что у нас количество бронирований зарубежных поездок на новогодние праздники в России в этом году упало в 5 раз по отношению к прошлому году. В 2014-м тоже был спад, по многим направлениям спрос сократился в 2 - 3 - 4 раза. Надо понимать, что бедные беднеют, нищие нищают, а богатые богатеют. Концентрация собственности и капитала в одних руках будет только усиливаться, социальная напряженность будет расти, все это будет перерастать в социальную нестабильность, митинги, забастовки и даже потенциально голодные бунты, но это отдельная тема.

 «В РОССИИ РЕАЛЬНО НИЩИХ 72 - 75 МИЛЛИОНОВ ЧЕЛОВЕК»

— Каково количество бедных в России уже сегодня?
— Официально нищих сегодня в России уже 20,2 миллиона человек, рост почти на 3 миллиона за 9 месяцев. Если взять официальные данные Росстата и посмотреть, как вообще распределяется население России по среднедушевым доходам, то окажется, что примерно у 72 - 75 миллионов россиян, то есть у половины населения страны, среднедушевые доходы меньше 20 тысяч рублей. У нас официально нищих 20 миллионов человек по той причине, что просто-напросто прожиточный минимум занижен и составляет 10 тысяч рублей, а реальный прожиточный минимум был еще до кризиса 14 - 15 тысяч рублей, а после шоковой девальвации и вовсе должен был стать около 20 - 22 тысяч рублей. Считайте, что в России реально нищих не 20 миллионов человек, а все 72 - 75 миллионов — это все равно половина страны. Плюс еще 20 - 22 процента — это бедные и полубедные. Людей, которые более-менее нормально живут, сейчас в стране не больше 20 процентов. Так что этот кризис будет характеризоваться тем, что мы будем падать долго, болезненно и постепенно вниз. Никакого быстрого отскока вверх не будет, никакого посткризисного восстановления тоже не будет, потому что не будет дорогой нефти, не будет притока капитала в Россию, не будет больше пузыря и опережающего роста развивающихся экономик. Плюс у нас идет старение населения, плюс серьезнейший демографический переход, когда стагнирует количество экономически активного населения при увеличивающейся нагрузке пенсионеров на общество, плюс ко всему население в 2015 году активно проедает все свои заначки, последние НЗ на черный день. Те, кто победнее, купили телефоны, телевизоры, те, кто побогаче, — машины, а те, кто еще богаче, — квартиры. Деньги, куда можно было впулить, уже впулили в конце 2014 - начале 2015 года. Все — деньги кончились. Все, что можно было проесть, проели.
Поэтому 2016 - 2018 годы пойдут вниз по этой социально-экономической лестнице на новое дно. Изменится вся экономика, весь рынок услуг, весь товарооборот. Неслучайно у нас сейчас объем розничного товарооборота падает в среднем по стране с 9 - 10 процентов до 13 процентов год к году. Это было рекордное падение с января последефолтного 1999 года. Если мы будем такими же темпами падать дальше, то этот год рискуем закрыть на абсолютном минимуме за последние 25 лет. Такими темпами продажи не падали ни в 2008-м, ни в 1999-м, ни в 1991 году. Такого падения потребления не было со времен военного коммунизма и вторжения гитлеровских войск. Поэтому основная магистральная проблема в том, что не будет быстрого выхода из кризиса. Из 16 отраслей обрабатывающей промышленности у нас в росте находятся 3 - 4 — это отрасли нефтепеределов, металлургии, немного пищевая промышленность растет на суррогатах, химии и контрафакте.
Кстати, мы успешно импортозамещаем не польские яблоки и турецкие помидоры, а свое собственное население. У нас по итогам 10 месяцев текущего года рост смертности от заболеваний органов пищеварения примерно на 4 - 4,5 процента больше. Мы травим людей разного рода суррогатами, контрафактами, пальмовым маслом, импорт которого вырос практически на 40 процентов при падающем производстве молока и при 30-процентном росте производства сыра. Мы понимаем, что мы едим не сыры и творожки, а сырно-пальмовые продукты. Поэтому население вымирает именно по линии отравлений, от ухудшения качества питания. Плюс ко всему рост смертности от рака, что многие эксперты связывают с ухудшением потребительской корзины и нервными стрессами. Мы на самом деле живем в перманентном стрессе, неопределенности, хаосе и панике из-за отсутствия перспектив у большинства людей.

 «МИРОВАЯ ЭКОНОМИКА УЖЕ НЕ БУДЕТ ПРЕЖНЕЙ»

— Вернемся к разговору про нефть. Некоторые эксперты утверждают, что нынешняя низкая цена на нефть политизирована. Согласны?
— Этим аналитикам можно посоветовать посмотреть графики нефти 1920, 1960, 1970, 1990 годов. Нефть в диапазоне 15 - 20 долларов за баррель — это очень хорошая цена. С этими ценами мировая экономика жила в 90-е, начале 2000-х, в 80-е и 70-е. Научно-технический прогресс идет вперед, себестоимость, удельные издержки сокращаются, плюс ко всему нефть перестает быть стратегическим ресурсом, о чем говорит снятие 40-летнего эмбарго на продажу из Америки и желание Обамы распродать часть стратегических запасов на рынке. Сланцевые технологии позволяют добывать нефть из очень сложноизвлекаемых источников при постоянном снижении себестоимости добычи, закрывая возможные убытки налоговыми льготами. В мире сейчас колоссальное перепроизводство нефти: 1,5 - 2 миллиона баррелей в сутки в последние 2 года. Накоплено избыточной нефти 700 - 750 миллионов баррелей — это рекордное перепроизводство. Мировые нефтетанкеры заполнены на 140 - 150 миллионов баррелей. Когда нефть будет падать в цене ниже, эти танкеры будут ее сливать и продавать, потому что ставка была сделана на отскок нефти, а этого не происходит. Плюс ко всему мировые запасы нефти сегодня на максимуме — 3 миллиардов баррелей — коммерческий запас, 1,5 миллиарда баррелей — государственные запасы. Столько нефти реально никому не надо, потому что закончился 40-летний цикл снижения процентных ставок в Америке, закончился цикл дешевеющего американского доллара, закончился глобально-сырьевой цикл, глобальный «бычий» цикл на сырьевых рынках. Эпоха опережающего роста и развития стран с переходной развивающейся экономикой, будь то Латинская Америка, Азия, Африка или Европа, закончилась. Это хорошо видно по тому же Китаю, который впервые с 1983 - 1995 годов перешел к политике девальвации юаня. Видно, что цикл закончен, глобус уже наполнен, все закредитованы, рынки попилены, перераспределены и освоены, колоссально надуты бюджетные дефициты, кредиты у домашних хозяйств, бизнеса, государства. Все — дальше сбывать уже некуда, рынок полон. Сейчас будет просто глобальная борьба за сжимающийся пирог, гонка девальваций.
— Каково дальнейшее развитие событий? Если не нефть, то что будет драйвером?
— Я уже много раз об этом говорил. Китай только что начал девальвационную гонку. То, что он в нее вписался, говорит о том, что мировая экономика уже не будет прежней, глобальная финансовая схема не будет той же, что мы знали последние 35 - 40 лет. Это будет эпоха дорожающего доллара, растущих процентных ставок, кредитно-денежного сжатия, падения цен на сырьевые активы, затухания общемирового экономического роста. Затухать будут все экономики, в том числе промышленно развитые. Расти будут только те, кто создает хай-тек, высокие технологии, реальную добавленную стоимость в области экономики знаний. Таких экономик очень мало: США, Германия, Япония и Китай.
Когда в Китае было 6,1 юаня за доллар, я говорил, что будет 6,5 через полгода. Сейчас говорю, что юань вернется на 7,2. Сначала будет 6,8 юаня, потом — 7,2, а потом — 8,3. Юань будет повторять картинку 1983 - 1993 годов, когда он упал по отношению к доллару больше чем в пять раз, что было основным фактором протекционизма, опережающего роста китайской экономики вплоть до сегодняшнего дня, экспортной ориентации, промышленного производства, роста уровня жизни.
Также недавно упал азербайджанский манат. Я буквально три месяца назад говорил азербайджанским бизнесменам и представителям СМИ, что они следующие. Надо понимать, что сырьевой цикл кончился! Ваш уровень жизни слишком раздут относительно того, что вы реально производите, вы его не удержите. Следующими покатятся Саудовская Аравия, Арабские Эмираты, Кувейт. В Азербайджане была первая мощная девальвация в феврале-марте 2015 года, когда за один день курс маната упал с 0,78 до 1,03 маната за доллар. Теперь упал с 1,03 до 1,55. Ничего такого не происходит, это всего лишь начало мощного движения. Потенциал движения по манату будет такой же, как проходит девальвация в Нигерии, Венесуэле, Казахстане. Это будут шоковые мощные волны девальвации, потом некая стабилизация на два-четыре месяца, потом новый обвал, новая стабилизация. В совокупности манат двигается к цели 2,1 маната за доллар, а дальше он может уйти уже на 2,7 - 2,8. Чтобы манату компенсировать бюджетные поступления, стабилизировать платежный баланс и сделать азербайджанскую экономику более конкурентоспособной на пространстве СНГ, надо как минимум сделать 1,65 - 1,67, но они его поведут на 2,2 как минимум, но могут и вывести к 2,6 - 2,7 маната за доллар. Если нефть пойдет на 20 - 25 долларов за бочку, то, думаю, и за курсом в 3 маната не надо далеко ходить. Так что это не какие-то происки госдепа, а мировая гонка девальваций, попытка поддержать штаны своей экономике и хоть как-то сохранить ее конкурентоспособность. Азербайджан — тоже сырьевая экономика. В целом ситуация там неплохая. Темпы роста стабильно высокие — 3,7 процента, инфляция низкая, процентная ставка низкая — 3 процента, видимо, вскоре они ее поднимут, чем будут поддушивать свой бизнес.

 «РУБЛЬ УПАЛ К ДОЛЛАРУ В 120 ТЫСЯЧ РАЗ»

— Давайте вернемся к нашей стране. Если у россиян еще остались какие-то сбережения, то как и в чем бы вы посоветовали их хранить?
— К огромному сожалению, вопрос про сбережения не очень актуален для подавляющей части населения страны, потому что сбережения есть только у малой части. У 80 процентов вообще нет никаких денег по большому счету. Пара сотен долларов радикально картинку не меняет. Они не помогут поддержать штаны и выжить в условиях ресурсно-сырьевого шока и обвала экономики. Как показывает моя практика работы на финансовых рынках и консультирования, люди, особенно в регионах, только сейчас стали понимать, что кризис всерьез и надолго, что никакого выхода из него ни в 2016-м, ни в 2017 году не будет, что дна нет, что мы можем падать долго, весело, за руки крепко взявшись.
Все очень просто: надо не поддаваться панике, ажиотажу, спекулятивным разводкам, не вестись, с одной стороны, на паникеров, а с другой — на успокоительные корвалольно-валидольные речи чиновников по Первому каналу, которые сами сидят в валюте с 2006 - 2007 годов и только зарабатывают на обвале рубля и бедах России. Поэтому на локальных укреплениях рубля надо покупать доллар. Надо понимать, что с 1990 по 2015 год российский рубль по отношению к доллару уже успел упасть в 120 тысяч раз. В СССР за доллар давали 60 копеек. В 1997 году была проведена деноминация, убраны три нуля. Поэтому сегодняшний курс к доллару — это не 72 рубля, а 72 тысячи. Так что с тех пор рубль упал к доллару в 120 тысяч раз.
— Все-таки что вы прогнозируете по 2016 году? Какими будут реальная инфляция и ВВП?
— Нам говорят, что в октябре-ноябре началось восстановление экономики. Но это большая наглая ложь, махинации, приписки, манипулирование данными. Во-первых, у нас никакого выхода из кризиса нет и не намечается. Все оживление сентября-октября 2015 года обусловлено конъюнктурным временным пополнением запасов. Четвертый квартал 2014 года года и первые два квартала 2015 года шла беспрецедентная распродажа компаниями складских запасов. По отношению к ВВП распродажа составляла 5 - 7 процентов. Распродали товаров примерно на 22,8 триллиона рублей. У нас, по официальным данным Росстата, объем отгруженной продукции обрабатывающей промышленности рос на 13,5 процента, а объем производства по этим же отраслям падал на 5 - 6 процентов. Так что наши компании перестали что-либо производить, потому что полная макроэкономическая неопределенность, шатающийся курс рубля, растущие издержки и отсутствие оборотного капитала. Поэтому сфера услуг падала более медленными темпами, даже местами росла, а производство падало. В сентябре-октябре компании локально решили пополнить запасы. Когда компании поймут, что продавать некому, так как у народа денег нет, население сокращает расходы, то спад возобновится и продолжится. Это первое.
Второе — у нас в сентябре, октябре, ноябре некая стабилизация в промышленном производстве наблюдалась исключительно благодаря оживлению добычи сырья. У нас опять за счет девальвации ожили низкие переделы, как зомби вышли на свет. У нас идет локальный рост производства в добыче угля, природном газе, попутном газе. Примерно рост по добыче сырья по 1,5 - 2 процента. При этом в обрабатывающей промышленности, в производстве электроэнергии, газа, воды, отопления, то есть в естественных монополиях, спад ускорился. То, что наша экономика стала больше производить угля и газа, — это здорово, но это экономика низких переделов, деиндустриализированная, архаичная, типа XVIII - XIX веков, поэтому радоваться не стоит.
Плюс ко всему у нас колоссальные манипуляции с дефлятором. Есть определенные хитрости в расчете ВВП. Падение экономики в 4 - 4,5 процента, которые рисуют нам чиновники, получается благодаря тому, что номинальный рост либо спад экономики очищается от инфляции, от так называемого дефлятора ВВП. Так вот, чтобы все знали, у нас спад на 4 процента получается благодаря тому, что рост цен по экономике Росстатом рисуется на уровне 6 - 7,5 процента при потребительской инфляции 15 - 16 процентов, при продуктовой инфляции в 19 - 23 процента и росте цен товаропроизводителей на 13 процентов. Реально дефлятор должен быть не меньше 13 - 14 процентов, но нам его рисуют в 6 - 7 процентов. Тогда получается, что падение экономики не 10 - 12 процентов, а всего 4 процента. На самом деле это с потолка цифры, чтобы не портить настроение руководству страны, но это не имеет отношения к реальной жизни. Поэтому реально экономика уже сегодня падает официально на 4 процента, а реально — на 10 - 12 процентов. Поэтому в следующем году будет точно такая же ситуация. Нам будут говорить, что в бюджет заложили рост экономики на 0,7 процента, по факту получится спад на 1,5 - 2 процента минимум, а реальное падение экономики будет не меньше чем на 6 - 7 процентов по реальному сектору.
Инфляцию заложили в бюджете 6,4 процента, что в принципе является маразмом, это самая низкая инфляция после 2011 года, когда ее тоже нарисовали под конкретные задачи предвыборного периода. Тогда нарисовали 6,1 процента, хотя все понимали, что цены растут как минимум на 10 процентов. Сейчас нам хотят нарисовать инфляцию в 6,4 процента, реально нарисуют не меньше 9 процентов, а фактически будет не меньше 15 процентов. То же самое, что сегодня: официально инфляция — 15 - 16 процентов, а для 80 процентов россиян реально цены выросли на 30 - 40 процентов минимум. Вроде бы реальные зарплаты падают не сильно, но все равно такого не было за последние 17 лет. Но надо понимать, что это средняя температура по больнице. Возьмите одного олигарха с доходом 1 миллиард в месяц и тысячу нищих бомжей, получится в среднем тысяча миллионеров. Поэтому реальные зарплаты падают на 11 процентов. Но если все это очистить от чиновников, госбанкиров и прочих, то у 80 процентов населения зарплаты падают на все 25 - 35 процентов.
У нас колоссальная пропасть между богатыми и бедными, она будет постепенно всплывать и выстреливать, как это было с дальнобойщиками, с которых три раза взяли за одно и то же. Поэтому бунты, стачки будут только расти и укрепляться. К этому надо готовиться и понимать, что мы входим в эпоху глобальных потрясений, большого финансово-экономического, потом социально-политического и гуманитарного цунами.
— Выхода из кризиса ожидать не стоит, как обещают власти?
— Выхода из кризиса нет и не предвидится, потому что эта команда, эти люди, эти управленцы будут отстаивать свои классовые интересы, интересы сырьевого олигархического капитала, коррупционеров, демократов, госбизнесменов, они будут топить страну и вымораживать, пытаясь сохранить статус-кво и спасти свои активы. Поэтому все это может закончиться плохо: финансовый и экономический кризис будет перерастать в социальный, гуманитарный, а потом уже общественно-политический. Загорятся первыми регионы, начнутся голодные бунты...

Голодовка педиатров Ижевска, 2013


У нас уже сотни забастовок и голодовок объявлены по стране. Например, в Ангарске, Забайкалье людям не платят зарплату с августа, выплачивают еженедельно по 400 - 500 рублей, людям банально нечего есть. В Перми сотрудникам МЧС не платят зарплату уже больше четырех месяцев и предложили под Новый год решить трудности, взяв кредит в банке под 25 процентов годовых. Это же новый финансовый менеджмент российских реалий! В Самаре матери не отпускают в школу своих детей, потому что нечем платить элементарно за полдники и обеды, так как родителям не платят зарплату по три-четыре месяца. То же самое в Забайкалье, где забастовки и стачки учителей, которым также не платят зарплату, а нагрузка выросла в три-четыре раза из-за сокращения сельских и поселковых школ. Все только начинается, социальные потрясения только набирают силу. Я работаю со многими бизнесменами не только в Москве, но и в регионах, знаю, что они тоже сидят на чемоданах. Грядет реальный бунт среднего класса, который пустили под нож.
Беседовала Елена Колебакина
Источник: http://www.aboutru.com/2016/01/22611/